к эмоциям, ощущаешь их более сильно. Этим и может объясняться твоя гиперчувствительность.
Эмпат задрожал от усилия, которое ему потребовалось для того, чтобы выразить несогласие.
– Нет, друг Конвей, – сказал он. – Дело не в состоянии и эмоциональном излучении ЭГКЛ, как бы ни было оно неприятно для меня. Дело в обычном, обыденном излучении всех остальных – мелких вспышках замешательства, раздражения, необычных эмоциях, которые вы, земляне, именуете юмором, – все это настолько сильно воздействует на меня, что мне трудно ясно мыслить.
– Понимаю, – автоматически отозвался Конвей, хотя на самом деле ровным счетом ничего не понимал. – А помимо гиперчувствительности есть еще какие-нибудь симптомы?
– Какие-то неприятные ощущения в конечностях и нижней части туловища, – ответил Приликла. – Я осмотрел эти участки своего тела с помощью сканера, но никаких нарушений не обнаружил.
Конвей потянулся было за своим карманным сканером, но передумал. Без цинрусскийской мнемограммы он вряд ли бы додумался, как искать причину дурного самочувствия Приликлы. Кроме того, Приликла сам был первоклассным диагностом и хирургом, и если уж он сказал, что не нашел у себя никаких нарушений, значит, так оно и было.
– Цинрусскийцы подвержены заболеваниям только в детстве, – продолжал Приликла. – Взрослые время от времени страдают кое-какими отклонениями от нормы неорганического характера. Симптомы, как это всегда бывает при расстройствах психики, многообразны, и некоторые из них напоминают те, что наблюдаются у меня…
– Глупости, ты вовсе не сходишь с ума! – вмешался Конвей.
Однако на самом деле он не был так уж уверен в том, что это не так. Кроме того, ему было неприятно осознавать, что чувства его прекрасно видны Приликле. Маленький эмпат снова начал дрожать, как в ознобе.
– Самый легкий путь, – сказал Конвей, стараясь обрести профессиональное спокойствие, – состоит в том, чтобы вкатить тебе хорошую дозу успокоительного. Ты это понимаешь не хуже меня. Но ты слишком хороший врач для того, чтобы ввести себе лекарство, которое, как мы оба понимаем, только снимет симптомы, но никак не ликвидирует само заболевание. Поэтому ты первым делом обратился ко мне. Верно?
– Верно, друг Конвей, – отозвался цинрусскиец.
– Отлично, – поспешно кивнул Конвей. – Кроме того, ты понимаешь, что мы не в состоянии ничего поделать с твоей болезнью до тех пор, пока не доберемся до госпиталя. Пока же мы все-таки прибегнем к успокоительному средству. Я хочу, чтобы ты получил солидную дозу и впал в бессознательное состояние. Естественно, ты освобожден от всех медицинских обязанностей до тех пор, пока мы не найдем ответ на твою маленькую проблему.
Конвей почти физически ощущал все возражения, которые хотелось выразить крошке-эмпату в то время, когда он бережно укладывал его на носилки, оборудованные устройством для понижения гравитации, и закреплял тоненькие ремешки. Наконец Приликла заговорил:
– Друг Конвей, – сказал он, – тебе известно, что я – единственный медицинский сотрудник-эмпат в госпитале. Нашему пациенту потребуется обширная и тонкая нейрохирургическая операция. Если мое состояние не позволит мне принять непосредственное участие в операции, мне бы хотелось, чтобы меня